Наталья Сухинина: Чудеса на отдельно взятого человека

У Натальи Евгеньевны есть способность притягивать (или видеть?) чудеса: это чувствуется в ее книгах. Да и в жизни Сухининой чудес не меньше…

Писательница Наталья Сухинина была когда-то успешной светской журналисткой и, чтобы написать эффектный материал в газету ЦК КПСС «Социалистическая индустрия» (на дворе стоял 1990 год), решила отправиться пешком из Москвы в Иерусалим. Через несколько месяцев Сухинина вернулась иным человеком. Верующим.

Амбулаторное лечение

— Что вы не понимаете в жизни?

— У меня чувство, что, чем я больше живу, тем меньше понимаю. В том числе в жизни православных людей. Например, я 8 лет водила экскурсии в Троице-Сергиевой лавре. Там у подсвечников стоят женщины, они работают в храме лет по 15-20. Раньше мне, из моей суетной жизни, казалось: они-то всегда при храме, при молитве, какой у них должен быть настрой! И сначала мне было неожиданно встречать с их стороны злость по отношению к другим! Я не могу понять: откуда? Вообще наблюдается дефицит любви у нас, христиан, друг к другу. Почему? Мы же все знаем, что надо любить друг друга, выручать… Нам же дано главное знание…

— А сомнения в вере были после того, как пошли в Иерусалим ради эффектного журналистского материала, а вернулись другим человеком?

— Нет, слава Богу, мыслей, что сделала что-то не то, не возникало никогда. Я благодарна этой дороге. Потому что определила для себя направление пути. Не хочу сказать, что стала настоящей христианкой, но хотя бы знаю, куда идти. И жалею, что столько лет до этого прошло зря, слишком много вкусила радости светской жизни. Могла обойтись и без них, сейчас это понимаю. Тогда я была такой… журналисткой, с апломбом, с желанием быть первой…. Именно эти чувства и подвигли меня идти в Иерусалим. Был выпендреж: сделать нечто особенное! Но этот поход показал мне мое место в этой жизни.

— А что, нельзя быть верующим успешным журналистом?

— Можно, конечно. Многие так и делают, и я в том числе. Если человек окончательно понял, что его путь должен быть с Богом, то он идет в монастырь. В моей книге «Белая ворона» я говорю, что монастырь – это стационар. Стационар – конечно, будет поосновательней. А мы «лечимся» амбулаторно. Укол сделали и пошли.

— А когда вы поняли, что идете именно на Святую Землю, а не просто – ради суперинтересной статьи?

— Ощущение приходило постепенно. Господь посылал встречи, которые просто не могли не остаться внутри меня. Я видела священников, которым практически ничего не надо, видела монахов – таких молодых, красивых и таких тихих внутри, что мне, столичной журналистке, было стыдно: они, годясь мне в дети по возрасту, поняли то, что я еще до сих пор не поняла.

Я жила в Горненском монастыре, по вечерам много беседовала с монахинями. Мне была открыта другая жизнь, о которой я раньше не знала. И эта жизнь пришлась мне по душе и я решила идти к ней… Если бы не тот поход, я бы тоже пошла в эту сторону, но, может быть, только сейчас.

А тогда — была жадность: узнать как можно больше о вере, о Церкви. Вернувшись в Москву, я стала много читать на эту тему. А еще — пошла к священнику с заявлением: «Не буду больше ничего писать, стану продавать иконочки». А он мне: «Нет уж, иди и занимайся своим делом». И я продолжила работать в светском издании. Может быть, в тогдашней, 90-х годов, церковной прессе я бы быстро сломалась…

«Помолитесь за дядю Толю!»

— Встречи, которые оставили след в вашей жизни…

— Например с Александром Петрыниным, заслуженным учителем России, который в Хабаровске возглавляет приют для «трудных» детей… Он, пожалуй, для меня на сегодняшний день – образец той самой «амбулаторной» жизни. Он не уходит в монастырь, он спасает детей, выводит их в жизнь.

Я не успеваю сотую долю того, что успевает он. Каждый день он вспоминает в молитве всех своих детей, в том числе тех, которые выпустились, создали семьи … Это человек, у которого каждый час на учете. Я так не могу: люблю долго раскачиваться, пребывать в состоянии созерцания. Приходится себя подгонять: пиши, встречайся с людьми… Саша дан мне в устыжение.

Много вокруг меня хороших людей. Слава Богу, я в том возрасте, когда могу выбирать друзей. В молодости было иначе: знаю, что человек мне не очень приятен, а неудобно не общаться. Сейчас я окружаю себя только теми, с кем мне хорошо, комфортно, кто меня поймет. Все, кто меня сегодня окружает – мои учителя: каждый чему-то учит.

Каждая встреча помогает понять что-то в себе. Иногда приезжаешь после знакомства и думаешь: как же я раньше жила без этого человека?!

Однажды в Астрахани после творческой встречи мне надо было срочно в аэропорт, я выбегаю, сажусь в машину, и за мной следом выскакивает мальчик лет десяти. Без шапки, а на улице – зима, метет. «Очень прошу, помолитесь за дядю Толю, им очень плохо, очень трудно!», — просит он и записочку протягивает. Обещаю.

А водитель говорит мне позднее: «Дядя Толя – брат его мамы, который ему однажды в состоянии полного алкогольного опьянения пробил бутылкой голову». Какое всепрощение у ребенка! Ему уже учиться ничему не надо, он уже готовый христианин. Мне бы, к моим годам, хоть сотую долю этого бы стяжать, а он в 10 лет это понял! Как же у него не учиться?

— Можно научиться прощать?

— Нам говорят, что можно и нужно. Мы знаем, и остаемся на том же уровне. Главная трагедия современных христиан в том, что мы все знаем, но ничего не можем.

Мне вот очень трудно дается эта наука. Я долго помню обиды. Это тоже вопрос, который я не понимаю: я хочу не помнить обиду, а помню. Что мне делать? Нет, я могу не показать обиду внешне, сказать, как это принято: «Спаси Господи!», «Во славу Божию!» — мы все хорошо знаем, что говорить, особенно в Прощеное воскресение. А главное-то – что внутри. Как внутри изгнать из себя обиду?

У меня вообще бывает ощущение, что одно и тоже талдычишь на исповеди, а с места не двигаешься. А годы проходят… Бедные батюшки, сколько они этого нашего слушают!

— А какие еще проблемы у современных христиан?

— Появилась «накатанность»: всеношняя, литургия, исповедь, причастие, праздники – и все. Бродя по этому кругу, мы забываем о главном. Это наша беда.

Когда у меня был период активного воцерковления, то мои материалы изобиловали всевозможными христианскими терминами… А потом мне стало стыдно все это декларировать. И сейчас я до минимума свела «термины». В моей книжке «Времена года» мало слов о православии, о нем свидетельствуют поступки героев.

Я очень много встречала людей, которые не воцерковлены, не ходят в храмы, не постятся. Но они христиане по поступкам. А мы увлеклись декларированием.

У меня раньше было некое высокомерие: вот я – церковный человек! Потом посмотрела: повода-то для гордости нет.

В Пицунде мне по дому много помогает сосед Сережа, армянин. Как-то мы поехали с ним в Каманы по делам, и он говорит: «Наталья Евгеньевна, так хочу в храм зайти!» Он зашел, а потом переживал: «Наверное, неправильно все сделал, перекрестился не так, и не столько раз, сколько нужно». Как он крестился – надо было видеть! Душу вкладывал в движение рук. А мы, воцерковленные, часто махнули рукой: все, перекрестились. И этот Сережа, который не постится, может сказать крепкое словечко, оказывается ближе к Богу.

Чтобы вернуться к Богу, ко Христу, нам, воцерковленным, надо анализировать свои поступки, отношение к жизни. И вытаскивать из себя фарисейство. Ведь это тупиковый путь. Все читали, знаем – от зубов отскакивает, на исповедь идем – в курсе, как говорить, что говорить, в какой момент и как взять благословение… И что?

Видимо, это этап пути, который нужно пройти и выйти на новый уровень – христианской любви. Но сделать шаг непросто, а ходить по церковному годичному кругу без внутреннего напряжения как-то комфортнее…

А люди раньше за Христа умирали. А у нас все спокойно, отсюда и наша теплохладность… Есть такой анекдот: начинается служба в храме, из алтаря выскакивают люди в масках, с автоматами: «Так, быстро: кто готов умереть за Христа, за веру – направо. Остальные – вон отсюда». Через минуту в храме два человека. «Ну, а теперь начнем Литургию», — говорит батюшка, снимая маску.

Мы сейчас не живем в той опасности, как священники в 30-е годы прошлого века, которые отпевали друг друга на Бутовском полигоне. Им точно было не до обид друг на друга! А мы расслаблены, что живем в таком спокойствии. Мне кажется, что это кончится…

А если персонаж обидится?

— Уныние вам знакомо?

— Еще как! Стараюсь его отсекать. Но если оно меня накрывает, я из него тяжело выбираюсь.

Но бывает уныние только в Москве. В Пицунде, в ущелье, где расположен мой дом, я о нем забываю. Там нормальные человеческие дела, заботы. Дом надо держать в порядке, дрова нужны…

А здесь, в Москве, как молодежь говорит – «типа». Типа люблю, типа дружу, типа живу… Сорное слово, но очень определяющее положение вещей. Но когда я приезжаю в ущелье, все становится настоящим. Там – земля. Утром встаешь осмысленно: мне вот надо розы посадить, полить… И это проблема отсутствия настоящей жизни – не только моя, но многих, живущих в Москве.

— Герои ваших произведений – в основном хорошие люди. А как быть с остальными, почему они остаются «за кадром»?

— А что говорить о плохом? В книге «Времена года» есть рассказ «Зачем человеку теплая поддевка». Его героиня — бабушка с больными ногами, которая сидит у подъезда, и всем, кто утром идет мимо, говорит: «Спаси тебя, Господи! Дай Бог тебе хорошо поработать!». Лучше я о ней напишу, а не о тех бабках, которые рассматривают всех проходящих мимо и обсуждают, у кого насколько короткая юбка. Моя героиня тоже могла с ними сидеть, но она Богу служит.

То, что есть люди плохие, подлые, лживые – мы и так хорошо знаем. Лучше показать какие-то искорки света в этом мире, то, что хочется взять примером. А иначе нет смысла писать…

— Есть ли такие реальные истории, которые не возьмете в произведение, поскольку уж очень они невероятны?

— Я как раз берусь за такие истории. И мои читатели знают, что у меня – все правда. Не устаю повторять, что в этом смысле я не профессионал – не умею придумывать. Могу писать только про то, что произошло, домысливая детали…

— Удается прослеживать дальнейшую судьбу героев? Бывает, что потом их судьба развивается не в контексте главной идеи произведения?

— Всех не удается: у меня много героев. И да, бывает, что судьба их идет потом совсем по-другому, и я с болью об этом узнаю. Например, я знаю, что один монах, про которого очень много хорошего говорила, сейчас ушел в мир. Причем был ревностный батюшка, много делал для Церкви, куда пошел по зову сердца… А теперь – женился, болтается где-то, бизнесом каким-то занимается… На тот момент, когда я с ним встречалась, он был другим человеком. Конечно, больно. Тем более я люблю своих героев, я настолько к ним прирастаю душой. И хочется, чтобы все оставалось с добром.

— Бывает, что герои читают, узнают себя и жалуются: «Что ж вы, Наталья Евгеньевна, нас как-то не так показали?»

— Я очень боюсь возможности этого. Но если описываю конкретную узнаваемую историю, обязательно стараюсь показать материал человеку, про которого пишу. Я страшно боюсь обиды: если человек увидит уже в книге какое-то неудачное слово, оно перечеркнет все остальное: он будет только это слово и видеть. А так – не нравится человеку, он просит исправить, и я это, конечно, делаю.

А сколько историй было, когда есть интересная жизненная фактура, которая так и просится в рассказ, а человек говорит: «Нет, я против, писать про это не надо». Такая ситуация была с «Белой вороной». Историю этой женщины мне рассказала подруга. «Слушай, — говорю, — спроси, можно ли мне с ней встретиться». Та спросила, а будущая героиня пошла к батюшке. Батюшка не разрешил. Я восемь лет ждала. И никак эта история из памяти не уходила. Я опять к подруге: «Галка, как там Света живет?» Оказалось – она теперь в монастыре и на мою просьбу о встрече ответила согласием, с благословения.

Домодедово. Январь 2011

— Помните первое осознание себя в этом мире?

— Не помню, сколько мне было лет, но явно мало, я, кажется, даже говорить не умела. Мы жили в Подмосковье. И вот лежу на улице – то ли в люльке, то ли в гамаке, и вижу перед собой большое дерево, по которому ползет большой муравей. И я помню так отчетливо это ощущение хорошего солнечного дня, как будто все было вчера.

— О чем мечтали в детстве?

— Я знала, что буду журналистом, хотя и слова этого не выговаривала. В доме бабушки в Подмосковье стояла печка. Прямо посередине комнаты. У меня была любимая игра: я брала какую-нибудь сумку, засовывала в нее всякую всячину и «уезжала в командировку» — вокруг печки.

Однажды, уже в настоящей командировке, я со смехом подумала, что сама себе напророчила командировочные поездки. Меня до сих пор волнует это чувство дороги, люблю дорогу, куда-то собираться. Особенно люблю ощущение, когда только приезжаешь в командировку, и те, московские, дела остались в Москве, а новые еще не начались. Такое недолгое «беззаботное безвременье» — счастье: можно прогуляться по незнакомому городу, походить по магазинам, посидеть в кафе.

— Был момент, когда вы почувствовали, насколько хрупка наша здешняя земная жизнь?

— Было два случая, когда я видела смерть очень близко.

Один из них – после командировки в Цхинвал. Я собиралась писать книгу о событиях, произошедших в этом городе. Точнее не о самих событиях. Во время войны по Цхинвалу ходила Матерь Божия. Её видели очень многие, причем не впечатлительные православные, которые могут и домыслить, а в том числе — откровенные циники, которые вообще ни во что не верят. Ну, разве только в силу денег. И они мне со слезами говорили об увиденном. И таких людей – много.

Но я не рассчитала свои силы. Предполагала, что 10 дней работы с утра до ночи и – материал набран. А получалось так: я встречаюсь с человеком, и он такое рассказывает о пережитом, что после его ухода я в состоянии только лечь на кровать с валидолом во рту. На остальные встречи в этот день меня уже не хватает. Перед обратной дорогой батюшка дал мне иконочки («Подарите их там, в Москве»), из тех, что перед войной, ожидая грузин, и во время войны, раздавали военным и мирным жителям…

Из Цхинвала я вылетела 24 января 2011. В Домодедово должна была приземлиться как раз в момент взрыва. Самолет не опоздал с вылетом, но каким-то образом пробыл в воздухе на 20 минут дольше. А еще меня хотели встретить друзья, но я их отговорила: с легкой сумкой, из командировки, не надо. Если бы они пришли, они ждали бы меня на том самом месте…

В аэропорту я шла мимо оторванных рук, мимо ужаса и человеческой боли. Когда сошла со скоростной электрички на Павелецком вокзале, первой, выпущенной «в город», не могла понять, почему там все черно. Оказалось – от телекамер. Журналисты нас, приехавших их Домодедово, просто хватали и тащили в разные стороны: «Что там, расскажите!» И стало не по себе от такого… контраста: там, еще недавно, перед нашими глазами – смерть, а здесь – желание быть первыми. Я все понимаю – люди работают. Но это несоответствие «там» и «здесь» было так явно, так очевидно, что стало еще страшнее.

— А второй случай?

— Мы ехали на машине из Пицунды, за рулем – мой знакомый монах. В районе Ельца, в пять утра, стали обгонять фуру. И навстречу вылетела машина. Я только помню вспышку фар. Это была явная смерть, нас должно было загнать по фуру. Машину стало крутить, потащило-потащило к обрыву, а потом было ощущение подхвативших рук. Словно автомобиль взяли в руки и аккуратно поставили в кювет. Я как сидела с сумкой на коленях, так и осталась сидеть. Потом, когда мы в себя пришли, монах говорит: «А вы почувствовали руки?» То есть озвучил то, что я думала про себя. Это было 21 мая – день святителя Николая.

— Что ушло из вашей жизни?

— Непосредственность, открытость. Потому, что, увы, приходилось быть битой. А потому появилась некая поза, которая мне не очень нравится. Жалко, что ушло – искренние чувства радуют прежде всего душу самого человека. С другой стороны, это нормально: возраст подразумевает некую усталость, разочарование. С этим надо научиться жить и к этому разумно относиться.

— Обычно люди боятся одиночества…

— В книге «Полет одуванчиков» я как раз над этим рассуждаю: Дашенька никак не могла выйти замуж. Катаясь на катке, она размышляет об одиночестве, и говорит, что если это этап в жизни, то его бояться не надо. Многие девочки от страха одиночества немало глупостей делают. Если себя правильно настроить, их можно избежать…

Одиночестве в немолодом возрасте – это уже другое. Я отношусь к одиночеству как к награде. Оно мне нравилось независимо от возраста. Мне всегда хотелось уехать из шумной Москвы, я комфортно чувствую себя в маленьких местечках. Вот ущелье для меня – это просто счастье. Бывает, по неделе никого не вижу. Не говорю ни слова, единственно – соседям с крыльца рукой помашу. Мне так это нравится! Отбывая летнюю суету, когда всегда много гостей, думаю: вот все уедут, я останусь одна и буду писать. Может, все это от того, что я – человек востребованный. Я не отношусь к одиночеству, как к какому-то року: это состояние, которое я могу изменить в любой момент. Видимо, здесь есть лукавство: стоит захотеть, как я окажусь среди людей…

Источник: Православие и мир