Любовь

Эта семья появилась на приходе 4 года назад. Илья, Марина и их трое детей: маленькие близнецы Паша и Петя и 8-летняя Люба. На старшую девочку все сразу обратили внимание. И даже не потому, что она заметно хромала, а лицо её портила заячья губа. Она вела себя не так, как вели себя другие дети. Любу совершенно не интересовала шумная ребятня, которая устраивала на подворье какие-то игры. Она не пыталась с ними познакомиться и даже как-то сторонилась. Зато она постоянно возилась со своими братишками и внимательно следила, чтобы никто из детей их не обидел. А если это случалось, она испуганно закрывала собой малышей и тихо говорила: «Пожалуйста, не надо». А ещё она часто подходила к родителям, брала за руку то одного, то другого, прижималась и заглядывала в глаза, как бы спрашивая: «Вы меня любите?». А те с ласковой улыбкой гладили её по голове. Позже отец Евгений узнает, что совсем недавно Илья и Марина взяли Любочку из детского дома… Родную мать Любы Нину лишили родительских прав. Когда-то она была дворничихой-алкоголичкой. А потом её выгнали с работы, и она стала спиваться уже окончательно. В её грязной, пропахшей табаком и дешёвой водкой однокомнатной квартире постоянно пребывали какие-то мужики, и стоял пряный угар. И Нина даже не помнила, от кого из них она однажды забеременела. Хотела делать аборт, но ктото из собутыльников сказал, что за детей «много платят» и на пособия можно прекрасно жить. Всю беременность Нина вела свой привычный образ жизни. И даже не задумывалась, что теперь она не одна… Девочка родилась раньше срока. Крохотная и синяя. Одна ножка у неё была короче другой. Голова, болтающаяся на шейке-ниточке, казалась огромной по сравнению с тощим болезненным тельцем. А её маленькое сморщенное личико было изуродовано заячьей губой. «Фу, какая страшная», – с отвращением сказала Нина и отвернулась от дочки. Ей было противно брать малышку на руки, и кормила она её только потому, что мечтала поскорее выписаться, получить «хорошие деньги» и напиться… Старенькая одинокая сердобольная соседка Нины бабушка Вера посоветовала назвать девочку Любовью. «Да какая она Любовь, с такой рожей!» – ухмылялась та. Но согласилась. В принципе, ей было всё равно. А вскоре, поняв, что «хорошие деньги» за ребёнка – это копейки, мать вообще возненавидела дочь. «И зачем я тебя, уродину, только родила, – кричала она со злого похмелья. – Людям показать стыдно!». Она била её по лицу, когда кроха плакала и плакала ещё сильнее – до тех пор, пока ей не сунут грязную бутылку с дешёвым питанием. Люба могла часами лежать в мокрых пелёнках, и никто не обращал на это внимания – ни Нинка, ни её вечные гости. И, в конце концов,
утомлённая своим же криком, засыпала. Со временем она вообще научилась не плакать. А просто смотрела в потолок и ждала. Или укачивала себя, мотая головкой из стороны в сторону. Она никому не была здесь нужна. И только бабушка Вера выходила с ней погулять во двор. Когда Любочке был год, она подарила ей хорошенького плюшевого мишку. И он надолго станет её верным другом, которому можно всё рассказать, уткнуться в него лицом, как, наверное, утыкаются дети в мамину грудь, и заснуть. Но скоро бабушка Вера умерла. И Люба с мишкой остались одни… Люба росла, Нина старела. Кавалеров, даже вечно пьяных, становилось всё меньше. И всё чаще она била дочь. Страшно, же
стоко – за всё. Вымещая на ней злость за свою неудавшуюся жизнь. Она била её за разбросанные по квартире бычки и бутылки. За то, что та хотела есть. И кормила и вообще что-то для неё делала только потому, что к ней уже не раз приходила опека. Нина не боялась её потерять, нет. Просто ей, как матери-одиночке, за Любу хоть и копейки, но платили. Била за то, что Люба приходила домой в грязном, разорванном платье. А когда та пыталась объяснить, что её толкнул мальчик во дворе, со злостью говорила: «Правильно сделал! Не можешь даже за себя постоять!». А она и правда не могла за себя постоять. Дети её не любили и смеялись над ней. Поначалу она хотела с ними подружиться, подходила и приветливо улыбалась своими изуродованными губами. Но дети тыкали в неё пальцем и ставили подножки. Люба падала, по привычке закрывала голову руками, как делала, когда её била мать, и лепетала сквозь слезы: «Пожалуйста, не надо!»… Чуть повзрослев, она уже не обращала на них внимания. Садилась где-нибудь в стороне со своим мишкой и что-то ему рассказывала. Удивительно, но в этом аду Люба росла очень доброй девоч
кой. Как будто оправдывая своё имя. Она старалась угодить Нинке. Как могла, наводила порядок. Накрывала её одеялом, когда та, пьяная, засыпала на полу. И это были самые счастливые минуты в её жизни. Она расчёсывала спутанные, грязные материны волосы и приговаривала: «Ты красивая», – то, что ей самой никто никогда не говорил. Иногда она засыпала рядом с ней, прижав к себе мишку. А потом наступало утро, и Люба просыпалась от грубого толчка в бок и хриплого: «Воды принеси!»… Иногда, правда, Нинка была с Любой помягче. После первых двух-трех стаканов. Тогда она звала её, брала за плечи, смотрела на неё мутным взглядом и говорила: «Что ж ты у меня такая страшная!»
И могла заплакать пьяными слезами. Однажды кто-то из соседей, увидев девочку с окровавленным лицом, вызвал милицию. И на этот раз Любу забрали. Ей было 6 лет. Когда её увозили, она вела себя тихо и даже не плакала. А под курточкой, чтобы никто не видел, прижимала к себе своего плюшевого мишку. Только тогда, поняв, что произошло, Нина запричитала. Может, из-за тех копеек, которые ей платили. А, может, правда, шевельнулось в ней, наконец, что-то человеческое. Ведь кроме Любочки, её саму никто и никогда не любил… Люба оказалась в детском доме – старом и обшарпанном. Но, по сравнению с её квартирой, он показался ей чуть ли не дворцом. Её старую грязную одежду выбросили. Помыли, причесали. Дали чистое. Люба с удивлением гладила подол своего нового платья и не верила, что это – для неё. Марина работала здесь воспитателем. Она очень отличалась от остальных сотрудников детдома какой-то трогательной сентиментальностью. Она смотрела на всех этих деток, еле сдерживала слёзы и хотела всех обнять.
Странно звучит, но Любе нравилось в детском доме. Там были такие же несчастные дети, которым в жизни не повезло. Иногда они, конечно, дрались между собой, порой доставалось и ей. Но по сравнению с домом, её хорошо кормили. С ней занимались и играли. Скучала ли она по матери? Кто знает! Может, да, а может – и нет. Она спрашивала о ней первое время, а потом перестала. Люба очень привязалась к Марине. Да и Марина со временем поймала себя на том, что постоянно думает об этой напуганной хромой девочке с заячьей губой… Как-то за ужином Марина рассказала о Любочке своему мужу Илье. – Может, заберём? – неожиданно для себя самой спросила она.
– Мариночка, я понимаю, жалко. Но всех же не возьмёшь! А потом Марина забеременела. Двойней. Ей всё тяжелее становилось работать, она много времени проводила на больничном, и они с Любой виделись всё реже. В последний вечер перед декретным отпуском она зашла к девочке попрощаться. – Ну, всё, Любочка, ухожу. Расти большая, будь хорошей девочкой… – она замолчала, не зная, что ещё сказать. – Я… Я люблю тебя… – Пожалуйста, не уходи, – шептала ей в след Люба. – Мама… А когда Маринины шаги затихли, отвернулась к стене и уткнулась мокрым лицом в своего мишку. Потом она часто так лежала и плакала. А у Марины родились мальчики – прямо накануне Петра и Павла. Их так и назвали – в честь апостолов. Счастью родителей не было предела. И Марина всё реже думала о Любочке. Но однажды, гуляя с коляской, они оказались у детского дома. – Мама! – Раздался вдруг знакомый голос. Марина обернулась. Из-за забора на неё смотрела Люба. И по щекам у неё текли слезы. Илья положил Марине руку на плечо.
Не сговариваясь, они всё решили… Так у Любы появилась семья. Она была редким ребёнком, удивительным. Она действительно была ЛЮБОВЬЮ. Она не верила в своё счастье и, казалось, была готова сделать всё, чтобы доказать новым родителям, что она его достойна. Она быстро научилась обращаться с братишками и возилась с ними днями напролёт. А они радостно ей улыбались и тянулись на руки. Малыши не видели ни её заячьей губы, ни короткой ноги. Они видели прекрасную старшую сестрёнку, которая их очень любит. Люба помогала Марине убирать квартиру и попросила научить её готовить. И однажды с гордостью поставила перед папой (ей так нравилось это новое слово – «папа») свой первый приготовленный для него обед – куриный суп. Вскоре они стали ходить все вместе в ближайший храм – к отцу Евгению. Там Люба впервые исповедовалась и причастилась. Что она говорила о себе батюшке – неизвестно. Но потом он сказал Илье с Мариной: «У вас удивительная девочка. Берегите её». Вечерами Марина читала ей книги. Часто о Боге, о святых. Любе очень нравилось слушать о Христе. И однажды она спросила: «А можно я и за маму Нину буду молиться?»… Так прошло три года. Люба ходила в школу. Сначала кто-то над ней смеялся, но потом все к ней привыкли и перестали обращать внимание на её физические недостатки. Она не стремилась общаться с другими детьми. Хотя была всегда приветлива и ни разу никого не обидела. Ей больше нравилось дома, где её все любили. Где её ни разу никто никогда не обругал, не ударил, и называли красавицей. Она грелась в этой любви, которой так мало видела в жизни. И сама любила – чисто, преданно, благодарно. Ещё она любила храм и отца Евгения. Она помогала на подворье, ухаживала за цветами, о чём-то говорила с батюшкой. И подолгу стояла перед иконами – что-то шептала… А потом Люба заболела. Возможно, дала о себе знать прошлая жизнь, надорвавшая маленький организм. Буквально за полгода она сгорела от лейкоза. Родители продали машину, квартиру, переехали к родителям, но врачи ничего не смогли сделать… Люба умерла в больнице. Незадолго до этого отец Евгений её причастил. Она держала за руки Илью и Марину, которых чудом к ней пустили, и слабо улыбалась. С этой улыбкой она и заснула навсегда. А рядом лежал её плюшевый мишка… Когда через несколько дней после похорон Марина найдёт в себе силы разобрать Любочкины вещи, под подушкой у неё она увидит записку: «Молитесь, пожалуйста, за маму Нину. И спасибо вам за любовь!».
Елена Кучеренко